Кто назвал парк Маяковского в Екатеринбурге именем поэта? Колонка Дмитрия Шукстова | It's My City — Новости Екатеринбурга, России и мира
18+

«Когда бабушка приводила меня в ЦПКиО, она напоминала мне: „Это твой дед назвал этот парк“»

Кто назвал парк Маяковского в Екатеринбурге именем поэта? Колонка Дмитрия Шукстова

Мнение
23 Сентября, 09:00, 2020 г.
Фото: Марина Молдавская

Толчком к написанию этого текста послужила статья Анастасии Шестаковой о ЦПКиО имени Маяковского. Статья подробная и конкретная, но в одном месте, а именно там, где говорится о названии парка, конкретики нет. Вот раньше не назывался, а потом стал называться. И указывается 1940 год. А на сайте Туристер.ру вообще указан 1943 год. То есть в таком вроде бы простом вопросе ясности нет. 

Можно было бы пойти, подышать архивной пылью, перелопатить протоколы заседаний городского совета с 1940 по 1943 годы и, если получится расшифровать почерк секретаря (вовсе не уверен, что протоколы тогда печатались, как не уверен и в том, что они велись), отыскать что-нибудь вроде: «Депутат  Ф. М. Тайц внес предложение присвоить Центральному парку культуры и отдыха имя выдающего советского поэта Владимира Владимировича Маяковского. Предложение было поддержано единогласно/большинством голосов». Как-то так.

Федор Матвеевич Тайц. Фотография из архива Дмитрия Шукстова

С чего я это взял? Федор Матвеевич Тайц — это мой «деда Федя». А история с названием парка — что-то вроде семейной легенды. Каждый раз, когда бабушка приводила меня в ЦПКиО им. Маяковского, она напоминала мне: «Это твой дед назвал этот парк». Прямых доказательств, вроде того, что я привел выше в качестве примера — нет. По крайней мере, мне о них ничего не известно. Но и желание, и возможность так поступить у деда были. Об этом и немного о другом я расскажу.

Дед мой, Федор Матвеевич Тайц, умер, когда мне едва исполнилось 13 лет, а ему за четыре дня до этого — 70. Поэтому очень часто вместо своих, крайне ограниченных, к сожалению, воспоминаний, я буду цитировать воспоминания своей мамы, Ирины Федоровны, подарившей мне на сорокалетие блокнот, в котором аккуратным почерком она записала все, что хотела рассказать мне о своем отце. Вернее, я помню много, практически все, от своего двухлетнего возраста, когда дед приносит сброшенный мной с балкона тапок, до панихиды в фойе Свердловской филармонии в декабре 1974 года. Но не эти воспоминания сейчас нужны.

«У деда были и возможность, и желание выступить с предложением дать городскому парку имя Маяковского»

Нарушу хронологию и начну все-таки с Маяковского. Большую часть жизни дед работал на Свердловском радио — артистом и режиссером. Был профессиональным чтецом, сейчас даже такой профессии нет. Иногда на канале «Культура» можно увидеть в записи, как читают Юрский или Райкин. Но это не совсем то. Есть внешность, мимика, узнаваемый образ, а на радио только голос. Никто тебя не видит, никто не знает, как ты выглядишь. Много ли людей знали, как выглядит Левитан? А какие требования были к чистоте речи, дикции и ударениям. До сих пор храню бабушкин «Словарь ударений для работников радио». Это сейчас дикторы могут себе позволить не уметь ставить ударения и склонять числительные, а тогда... Уже много лет спустя, когда я не только родился, но и начал разговаривать, за «вклЮчишь» я легко мог получить подзатыльник (не от деда, от бабушки), а «позвОнишь» в мою голову даже не могло прийти.  

Что такое было радио в эпоху с 1930 по 1960 годы, когда там работал дед? Представьте себе, что нет ни телевизора, ни интернета. Только тарелка на стене. Разумеется, газеты и книги никуда не делись, равно как и кинохроника, но живой голос только оттуда. Ты здесь слушаешь, а он в это время там говорит. Никаких записей. Все оговорки, кашель и насморк — все в прямом эфире. И вряд ли был тогда в Свердловске человек, ни разу не слышавший, как читает Маяковского Федор Тайц или как поет Ольга Аремс. Тут успокою любителей порешать национальный вопрос. Если с дедом все понятно, то Аремс — псевдоним. Моя бабушка, Ольга Ивановна Цыплакова. Родом из-под Тамбова, дочка сельского псаломщика. Качество воспроизведения у бумажного динамика было не очень высоким, и Цыплакова автоматически превращалась в более понятную для уха слушателя, но менее благозвучную Соплякову.

Но вернемся к Маяковскому. Слово маме*: «Был Маяковский. Много. Разный. К школьному изучению „горлана-главаря“ у меня уже была прививка. Я ведь знала „дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг“ и „молниями телеграмм мне незачем тебя будить и беспокоить“. Если бы не эти отцовские чтения, разве мне пришло бы в голову на втором курсе университета выбрать для курсовой „Тему любви в поэзии Маяковского“, чем повергнуть в шок своих однокурсников».

Таким образом, я делаю вывод, что у деда, который был в том числе депутатом Городского Совета города Свердловска, были и возможность, и желание выступить с предложением дать городскому парку имя Маяковского, а у Городского Совета не было оснований это предложение отклонить. 

Каким был Федор Тайц?

Справка из газеты. Архив Дмитрия Шукстова

Жизнь деда, особенно его детство и юность, полны загадок, на которые и раньше никто не знал ответов, а теперь и в живых-то никого не осталось. Вот начало агитационной предвыборной листовки. Такие раньше расклеивали на дверях подъездов. «Родился в Саратове, в годичном возрасте остался без родителей». В 1905 году в Саратове и Саратовской губернии, руководил которой  Петр Столыпин, прокатилась волна еврейских погромов. Это факт. Но, по официальным данным, убитых среди евреев не было. Туманно. Ходила семейная легенда, что прабабка, бросив чуть ли не семерых детей, сбежала за границу с любовником. Не очень похоже на образ еврейской мамы. Но, повторю, уже никто ничего не расскажет.

В 1930 году Федор Тайц приходит в Свердловский радиокомитет. Там позже знакомится с бабушкой. Бабушка — невеста с жилплощадью. У нее комната на первом этаже в знаменитом доме на Ленина, 5, воспетом Маяковским в стихотворении «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру». Правда, там с ней еще живет ее мама — будущая моя прабабушка. Про комнату я упомянул неспроста. В 1962 году (через тридцать лет) тогдашний первый секретарь обкома Николаев на бюро, где решались какие-то жилищные проблемы,  сказал: «Пора дать квартиру Тайцу, нельзя бесконечно пользоваться тем, что человек ничего не просит». А человек, побывавший к тому времени депутатом Горсовета нескольких созывов, проживал все в той же комнате. Только теща к тому времени умерла. А еще там проживали бабушка, мама с мужем, тетка и я. В комнате на первом этаже. И ни разу дед не попытался как-то улучшить свои жилищные условия. На просьбы бабушки отвечал: «Другие живут еще хуже».

Несмотря на то, что дед, без сомнения, не читал Булгакова (а кто его тогда читал), главная заповедь Воланда: «Никогда ничего не просите! Ничего и никогда, в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и все дадут», была сутью его отношений с окружающими. Может быть, поэтому у него практически не было врагов. Хотя были «доброжелатели», а разве их может не быть?

Так однажды в «Уральском рабочем» появилась заметка о семейственности в искусстве, где говорилось, в частности, о том, как Федор Тайц везде протаскивает свою безголосую жену. Имелись ввиду, очевидно, радиоспектакли, которые дед ставил в качестве режиссера. Бабушка Леля безголосой не была. После окончания Тамбовского музыкального техникума по классу вокала ее хотели послать в Италию для продолжения учебы, но тогда она не могла оставить маму — прабабушку Марию Родионовну. Людям хотелось обличать, это свойственно тем, кто больше ни на что не способен. А дед даже не перестал здороваться с «подписантами», которых прекрасно знал. Ему было все равно.

21 июня 1941 года дед выехал на всесоюзный конкурс чтецов в Москву. Известие о начале войны застало в Казани. В Москве их разместили в гостинице «Якорь». Места-то уже были заказаны. И все... Конкурс, естественно, отменили, как выбираться домой — личное дело каждого. Отправился в приемную Калинина, поскольку депутат. Там ему сообщили, что всю бронь у них отняли, и власть теперь у военных. 24 июня раздался звонок: «Кажется, я прочно встал на „Якорь“».

Документ из архива Дмитрия Шукстова

А потом он вспомнил, что власть в России обычно находится не совсем в тех руках, о которых пишут в газетах. Вернулся на вокзал, нашел какого-то Ваню, у которого в кассе работала какая-то Таня... Через три дня вернулся в Свердловск.

Обожал всевозможные розыгрыши. Особенно доставалось Григорию Варшавскому — автору слов «Если вы не бывали в Свердловске». Дед написал эпиграмму в ответ Маяковскому на его сожаления, что поэтов маловато.

«Поэтов нынче много. / Разных —  даже лишку. / Вот хороших маловато, / Если спрос на Гришку».

При этом дед был среди тех немногих, кто пришел проводить Варшавского, когда тот уезжал в Израиль («Песня о Свердловске» с тех пор стала песней без слов). Тогда это был поступок. Не уехать поступок, а пойти провожать. И поступок мог иметь последствия. И имел. Но ему было все равно. Захотел и пошел. А в партию не захотел и не пошел. Сказал: «Что, я там буду вместе с имя фамилия? Нет, это мне не подходит». Как ему такое сходило с рук — непонятно. Видимо воспринимали, как что-то вроде enfant terrible (в пер. с франц. «несносный ребенок», — прим.ред.).

О войне. Снова воспоминания мамы: «Входит папа. Лица я не вижу. Меня поражает его одежда. На нем толстая ватная телогрейка, такие же штаны, шапка-ушанка и огромные валенки. Это начало марта 1942. Папа вернулся с фронта, где был с концертной бригадой».**

Документ из архива Дмитрия Шукстова

Из того же времени: «На фронте летчики подарили ему несколько плиток летного шоколада. Он несладкий. Мне все равно, вкуса я не помню. Но помню, как папа перочинным ножичком строгает нам этот шоколад, и тоненькие коричневые, удивительной красоты стружечки падают на блюдце...»

Я помню этот ножичек. Через почти четверть века после описываемых событий. Коричневый с двумя лезвиями. И шоколад в блюдце дед крошил уже мне. Толстый весовой шоколад, продававшийся в соседней булочной по сумасшедшей цене — 10 рублей за килограмм.

«Передайте, пожалуйста, Федору Матвеевичу, что звонил народный артист Советского Союза Свердлин»

Сейчас трудно представить, чем было радио в те годы и кто были люди, работающие там, чьи голоса звучали в каждом доме. Вот пример. 1984 год. Деда нет уже 10 лет. Мама собирает документы «на доцента». Прежде чем получить подпись ректора, нужно иметь «добро» от его секретарши, суровой дамы, держащей в страхе весь институт. Маме сразу оптимистично пообещали: «Теперь набегаешься». Дама с мрачным видом берет документы и вдруг: «Вы дочка Федора Тайца?! Он жив?» И, не обращая внимания на то, что в приемной полно народа, начала рассказывать, как любила его голос, как слушала все его передачи и т. п. И молодела на глазах. А потом быстренько сама выправила документы и тут же отдала их в перепечатку. Мама вернулась на кафедру с подписанными бумагами.

Круг его знакомых был невероятно широк. Однажды телефонный звонок. Деда нет дома, трубку взяла мама: «Передайте, пожалуйста, Федору Матвеевичу, что звонил народный артист Советского Союза Свердлин» (Я его помню только в роли Буденного из «Неуловимых мстителей»). Маму совершенно убило это «Народный Советского Союза». Зачем?

Об отношениях деда с Левитаном у меня никаких воспоминаний не сохранилось. Но есть один документ. Они же всю войну работали рядом, на Радищева, 2.

Поздравление Федора Тайца с 35-летием творческой деятельности от диктора Юрия Левитана. Архив Дмитрия Шукстова

«7 ноября 1965 г. Дорогой Федор! Сердечно поздравляю тебя ветерана радио, талантливого чтеца и режиссера с солидной датой. Всегда меня покоряло в тебе самоотверженное, честное служение нашему искусству, твои неутомимость и жизненный оптимизм. Ты никогда не свернешь с дороги товарищества и доброжелательства! В общем парень ты замечательный! Многих тебе десятилетий бодрости, творческой молодости и свершений. Обнимает тебя твой друг Юра Левитан» (Авторская пунктуация сохранена. Речь о 35-летии творческой деятельности).

В середине 1950-х дед ведет в УПИ кружок художественного чтения. Среди его учеников будущий бывший главный архитектор города Белянкин, профессор Стровский. Это только те, кого могу вспомнить по рассказам.

Напоследок опять слово маме: «К чему папа был абсолютно равнодушен, так это к одежде. Любил цитировать Маяковского: „И кроме свежевымытой сорочки, сказать по совести, мне ничего не надо“. Я прожила рядом с ним 37 лет, и за все это время из его верхней одежды могу вспомнить кожаное пальто, шубу и коричневое „семисезонное“ пальто. Плюс неизменная кепка (наверное, они менялись, но мне всегда казалось, что это та же самая) и кашне (не шарф, а именно кашне), длинное, узкое, шелковистое. К тому времени, как я стала сознательно воспринимать окружающую действительность, его кожаное пальто было вполне седым, достаточно обтерханным, почти лишилось подкладки. Папа неизменно говорил: „Настоящее шевро, ему сносу нет“. Шуба на моих глазах из черной превратилась в серую, а каракулевый воротник из серого стал желтым. Что касается коричневого пальто, он носил его до последних дней. На семидесятилетие кто-то подарил ему замечательную меховую шапку, но поносить ее он не успел».

В начале 1950-х, во время соответствующих кампаний, никто не согласился написать на деда донос. Хотя такие предложения поступали, судя по воспоминаниям бабушки. Так что в безродные космополиты он не попал. Но в 1960 году работникам радио сильно урезали зарплаты, решив, что теперь будет «одно сплошное телевидение». И деду пришлось перейти на работу в филармонию. Но это было уже не то. Не радио. В филармонии он доработал до пенсии, не задержавшись ни на один день. 

Вряд ли из этого материала можно понять, каким был мой дед. О чем я жалею всерьез — о том, что ушел он раньше, чем у меня стали появляться вопросы, на которые никто кроме него ответить не смог бы. Никто и не смог.

*Мама — Ирина Федоровна Тайц, кандидат филологических наук, доцент филологического факультета Свердловского педагогического института, специалист по зарубежной литературе. Думаю, что много ее бывших студентов еще пытаются сеять какое-нибудь разумное, доброе... За вечное не поручусь. Ее восьмитомник Маяковского теперь живет у меня. Тоже умерла, дожив лишь до 70. Также как и ее сестра, младшая дочь Федора Матвеевича — Ольга.

**Призыву подлежали граждане, родившиеся в январе 1905 и позже, дед родился в декабре 1904 г.

Публикации рубрики «Мнение» выражают личную точку зрения их авторов. 

It’s My City работает в интересах городского сообщества. Если вам важно наличие такого медиа, поддержите нас донатом.